Страницы

вторник, 19 марта 2013 г.

Хосе Аморин. Смерть Сабино Наварро.



Смерть Сабино Наварро

Хосе Аморин


У Хосе Сабино Наварро была любовница, Мирта Силеки, которая не входила в нашу организацию.  Однажды ночью, в конце июня 1971 года, он встретился с нею в Сан-Мартине. Соседи позже вспоминали, что таким вот образом Сабино часто наведывался к женщине и, в общем, они составляли прекрасную пару. Они сидели в  красном «Пежо» 404 напротив дома Мирты, когда к автомобилю приблизилась пара  полицейских и потребовала предъявить документы. Сабино ответил, что его паспорт  находится в чемоданчике в багажнике автомобиля. Это было верно. Однако, не за  паспортом он лез в багажник – под чемоданчиком был спрятан револьвер 38 калибра. Он  открыл багажник, достал чемодан, а потом внезапно выхватил пистолет и наставил на  офицеров. Один из сотрудников успел достать своё оружие и выстрелил в ногу «Чёрному»  - пуля прошла сквозь штанину, не задев тела. В ответ на это Сабино без лишних слов  расстрелял обоих. Забрав оружие у убитых, а так же изъяв автомат из оставленного  поблизости полицейского автомобиля, он простился с Миртой и, сев в свой «Пежо», был  таков. 

Беда состояла в том, что Мирта, задержанная спустя полчаса, запомнила номер  автомобиля: В276361. Такой же номер имел и мой автомобиль, так же красный «Пежо», буквально брат-близнец машины «Чёрного». Но ни я, ни Сабино не были в курсе этого  раздвоения. Хуже того: разъезжая по городу в красном разыскиваемом автомобиле, я даже  не был поставлен в известность руководством, предоставившим мне машину (к тому  же – откровенно краденую), об инциденте в Сан-Мартине.


Полиция обнаружила мой автомобиль, припаркованный на улице Ла Лусила и, предполагая, что  это был автомобиль Сабино, агенты организовали крупную операцию по моему задержанию  – я был арестован в девять часов утра 10 июля.

В ту эпоху наша организация росла как на дрожжах. Я был шефом Северной Зоны Буэнос-Айреса и, под личиной семейного психотерапевта, снимал дом в районе Ла Лусила, где  скрывались ранее объявленные в розыск Марио Фирменич, Ильда Розенберг, Эскрибано, Сапатиас и  Хосе: трое последних являлись товарищами из Кордобы, ушедшими в подполье после крушения операции в Ла Калере. И, помимо моих прямых обязанностей в виде содержания беглецов и мимикрии под  честного человека, я вёл переговоры с двумя местными вооружёнными группами,  стремившимися присоединиться к «Монтонерос». Одной из них руководил мой старый  приятель Херардо Бургос по кличке «Негрито», погибший в столкновении с  полицией вместе с Эскрибано несколькими месяцами позже. «Негрито» был выходцем из  рабочей семьи, в конце 60-х он активно действовал в рядах «Революционной  Перонистской Молодёжи». Едва выйди из тюрьмы, где он очутился по обвинению в  создании террористической организации, планировавшей вести сельскую герилью в  провинции Жужуй, он из своих районных друзей в квартале Висенте Лопес сколотил новую группу и, через  «Тато» Лафлёра, вышел на нас.

Перед этим его бригада реализовала парочку мелких оперативных акций, но в июле 71 он  уже планировал начать мощную бомбинг-кампанию против властей. Для этой цели Бургосу был  необходим нитрат аммония – удобрение, которое продавалось исключительно в  специализированных магазинах по предъявлению документов и я, обладавший  поддельным паспортом, пообещал ему купить нужное количество вещества как раз 10  июля.

Вечером 9 июля я совершил первую ошибку. Несколько утомившись за день, я  поставил свой «Пежо» не на обычном месте, где его никто собственно и не замечал (т.е.  на стоянке большого торгового комплекса, где было множество машин), а на тихой улочке,  в нескольких кварталах от своего дома. Утром следующего дня, в восемь тридцать или в  девять часов, я собрался выходить, дабы на машине поехать покупать селитру. Фирменич  поинтересовался, как у меня обстоит дело с пистолетом. С пистолетом дело обстояло плохо: из-за нерегулярной чистки он находился в плачевном состоянии. Фирменич  взорвался. Он кричал что-то о моей безответственности, о лени, о том, что теперь  придётся кипятить ствол в солёной воде в течение нескольких часов… «Пепе», всё равно ты  здесь ни черта не делаешь весь день, поэтому, вместо того, чтобы бездарно ковырять в носу,  сделай одолжение – почисти пистолет». Выругавшись, Марио пошёл на кухню заниматься  стволом, а я вышел из дома. Безоружный. Впервые, за полтора года я вышел из дому  безоружный. 

Чувствуя пистолет на талии, ты по иному смотришь на мир. Присутствие пистолета за  поясом никак нельзя не заметить, и даже не потому, что на ремне прибавляется тяжести, а  потому, что, таская с собой ствол, ты сильно рискуешь. Имея за поясом пистолет, ты  априори ходишь по тонкой грани, отделяющей жизнь от смерти. «Мужчина, знай, ты подписал  контракт со смертью: отныне готовься – на каждом углу смерть может подстерегать тебя».  Цитирую по памяти: если ошибся, надеюсь, Борхес простит меня. Подписав этот контракт,  человек должен выходить на улицу, тщательно разглядывая проходящих мимо людей  взглядом хищника, выискивающего своего врага. Или же, с предосторожностью продвигаться  вперёд, как потенциальная жертва хищника. Это – один из трёх секретов выживания  партизана. Другой секрет – это страх: нужно принять его, понять, и, в конце концов,  усилием воли уметь его контролировать. Люди без страха не живут долго. Третий секрет  состоит в соблюдении мер безопасности. И это правило было грубо нарушено мной, когда  я вознамерился, находясь без оружия, забрать угнанный автомобиль с улицы, где он сразу  же бросался в глаза любому. На этот счёт все мы имели чёткие инструкции: необходимо  было нарезать круги вокруг квартала, где располагался автомобиль и, тщательно  наблюдая за ситуацией, выбрать удобный момент, когда никто не видит, сесть в салон и  резко тронуться. Ничего из этого я не сделал в то ледяное утро 10 июля. Вместо этого я,  как последний дурак, шёл напрямую, подставляя лицо зимним лучикам солнца и  наслаждаясь ароматным запахом цветения зимних кустов роз.

Таким образом, совершенно  не обращая внимания ни на что вокруг, я прошёл два квартала, отделявших меня от моего  ворованного «Пежо».  Напортив машины, на другой стороне тротуара, я заметил бродягу, расположившегося на ступенях одного из домов. Не думая о том, что этот бродяга выглядит слишком  ухоженным для человека, проводящего ночи на зимних улицах и, кроме того, в столь  престижном районе, я открыл дверь автомобиля. «Бродяга» тем не менее сумел удивить меня: достав из-под куртки короткоствольный автомат, он наставил его на меня и приказал не двигаться. За какие-то секунды я был окружён десятком полицейских. 

Будучи доставленным в комиссариат Висенте Лопес, я попытался сыграть роль  автомобильного вора, называя себя Диего Гарсия – полным тёзкой второго мужа моей  покойной бабушки. Однако, через пару минут один из офицеров спросил, знаю ли я,  кто такой Эктор Хосе Аморин. Чек оплаты аренды психиатрической клиники, где я был оформлен как  индивидуальный предприниматель, занимавшийся семейным психоанализом, и  найденный в моих карманах, выдал меня с головой. И, чтобы не усугублять своего  положения, я принял решение закрыть рот и молчать до последнего. 

Я должен был непременно молчать не меньше шести часов, ибо это был тот срок, который, по  договорённости с Фирменичем, был отпущен на все мои дела. Если по истечении этого  времени товарищи не получат от меня никаких известий, они покинут дом на улице Ла Лусила. Я не сомневался, что Фирменич, помешанный на конспирации, исполнит этот  план с максимальной точностью.  Шесть часов, я имел шесть часов допросов впереди. Это будет очень тяжело. Так я  предполагал. 

Однако, поначалу, как мне показалось, всё складывалось как нельзя лучше. Сообщив, что  скоро они будут готовить барбекю, господа полицейские удалились, оставив меня в  комнате одного. По своей наивности я предположил, что они действительно направились  жарить мясо для полуденного обеда. Тогда я сказал сам себе: вперёд ребята, кушайте на  здоровье, нет проблем. Однако, спустя минуту, один из них вновь вошёл в комнату с  открытой кобурой пистолета на поясе. 

Офицер приблизился к шкафчику архива, за который я был пристёгнут наручниками  левой рукой и встал таким образом, что открытая кобура, с торчащей рукояткой пистолета,  курсировала прямо перед моим носом. Затем он увлечённо начал перебирать какие-то  бумаги. Его пистолет находился в пределах досягаемости моей правой руки: для меня это  было большим искушением. Ещё больше я воодушевился увидев, что курок  взведён – была высокая вероятность того, что офицер, прежде чем положить пистолет в  кобуру, дослал патрон в патронник и мне не придётся передёргивать затвор, ибо я и не  мог этого сделать одной рукой. Я представил себе, какой это был шанс – взять этого типа  в заложники и, под его прикрытием, покинуть комиссариат. Протянув руку, я резко  схватил оружие, и,…. офицер развернулся и захохотал. В мгновение в комнату вбежали  остальные гогочущие полицейские. Я даже не сделал попытки выстрелить: оружие было  разряжено – это была наживка. 

Таким образом, агенты узнали, что я умею обращаться с оружием, и что я не был  простым вором, как поначалу это утверждал.  В действительности, они знали гораздо больше. Но это я понял несколько часов  спустя, когда бойцы отряда из Вилья Мартельи пропуская через моё тело электрические  разряды, спрашивали, знаю ли я кто такой Сабино Наварро. 

13 июля я предстал перед судом. За три дня пыток, которым меня подвергали по очереди  федеральные полицейские и агенты SIDE, им не удалось вытянуть из меня ничего  «тяжелее» признаний в симпатиях к перонизму и поддержке деятельности Всеобщей  Конфедерации Трудящихся Аргентинцев. Это не героизм. Ни в коем случае. Хотя это было  интерпретировано товарищами именно так, несмотря на все мои опровержения. 

На самом деле, сначала я лишь пытался выиграть те самые несчастные шесть часов,  дабы мои соратники сумели скрыться. И с каждым новым ударом тока я, связанный на  железной кровати, повторял про себя, что как только эти шесть часов выйдут, я начну  говорить. Не то, чтобы я собирался рассказать всё, нет: только имя, «правдоподобное»  местожительство и кое-какие данные, не влияющие на безопасность Организации. Но, как  только эти шесть часов истекли, и я испытал новые разряды тока, я решил рассказать всё.  Однако, осознавая, что если я признаюсь во всём, что сделал, и, в особенности, в том, что  сыграл ключевую роль в нападении на президентскую виллу в районе Оливос, где мною был  застрелен полицейский, озверевшие агенты меня просто убьют. И я прикусил язык. Моё  молчание не было продиктовано героизмом, но только страхом за свою жизнь. Мой  «героизм» так же был продуктом большой удачи. 

Я называю «удачей» полицейскую неэффективность: каждый раз, когда сквозь моё тело  пропускали разряд, офицеры душили мои крики подушкой, поэтому они не слышали или  не могли разобрать то, что я кричал в агонии. А именно в этот момент я и рассказывал  всю правду. Как только разряд ослабевал, я приказывал себе молчать. Это могло  продолжаться до бесконечности. 

Другим удачным обстоятельством была моя прописка – в доме бабушки, являвшейся, в своё время, известной содержательницей подпольного казино в квартале Висенте Лопес. Моя бабуля, скончавшаяся год или два назад, в течение многих лет привечала в своём игорном заведении персонал комиссариата, а одним из её постоянных компаньонов по игре был сам заместитель комиссара. Да и вообще – крутили рулетку и перекидывались в покер в доме моей бабушки многие высшие чиновники городской администрации. Когда я указал своё местожительство – проспект Маипу 1136, - один из палачей вдруг остановил экзекуцию и попросил меня описать это место. Выслушав ответ, он воскликнул: «Но это же дом сеньоры Глории…Кем ты приходишься этой сеньоре?!». «Я её внук». «Да, теперь я вижу похожее лицо», - прокомментировал другой. На несколько минут полицейские успокоились: они начали шептаться между собой. Но затем они вернулись к своему делу. «Если хочешь, чтобы это прекратилось, Хосесито, ты должен назвать имена, понял? Нам нужны имена!». Снова разряд. «Барбьери!», - крикнул я, - «Теодоро Барбьери!». Полная тишина. «Ты хочешь сказать, что дон Теодоро партизан?!», - один из них прервал молчание. «Толстяк Теодоро мой крестный отец, я участвовал в работе партии вместе с ним», - сказал я.

Барбьери был общепризнанным лидером перонистов в квартале Висенте Лопес. В его кузнечной мастерской полицейские заказывали решётки и прочие железные вещички, в которых они нуждались, при этом расплачиваясь не только деньгами, но внося в качестве чаевых пару-другую бутылок шотландского виски, ибо Барбьери был ещё и контрабандистом. Кузница, располагавшаяся неподалёку от домика моей бабушки, была, таким образом, столь же известным для полицейских местом. На этот раз агенты ушли, и я предположил – что для консультаций с каким-то своим начальником. Я получил небольшую передышку, за время которой  сумел выдумать правдоподобную историю своего «преступления»: 9 июня перонистская  партия проводила чествование памяти расстрелянных в 1956 году перонистов на кладбище в Оливос. Я пришёл туда и случайно познакомился с бывшими членами «Националистического Революционного Движения Такуара», распространявшими листовки. Они предоставили мне  документы и автомобиль для того, чтобы я снял дом, дабы организовать там подпольную типографию. Точка. 

Полицейские шептались между собой, выходили из комнаты, вновь возвращались.

В  какой-то момент офицеры вернулись, сопровождаемые агентами SIDE. Пытка  продолжилась. Спустя пару минут один из них спросил: «Ты знаешь Сабино  Наварро?». Я ответил, что знаю. «Откуда?» - «Он ведь один из тех, кого разыскивают по  обвинению в убийстве Арамбуру…чего ж мне его не знать, когда на всех стенах и во всех  газетах печатают его морду» - ответил я между разрядами тока и повторил свою  выдуманную историю, присовокупив, однако, новые детали.

Я соврал, что должен был в  восемь часов вечера 11 июля встретиться с неким бывшим «tacuaras» (которого я назвал  Федерико Луппи) в пиццерии у Моста Сааведры. Мой расчёт был прост: несомненно,  полицейские решили бы взять ещё одного террориста и привезли бы меня на встречу, а уж  там я планировал загнать нож для пиццы в сердце: в тот момент я предпочитал пусть и  мучительную, но смерть, ибо более пыток терпеть я не мог. Однако, сотрудники  разочаровали меня, сообщив, что сегодня уже 12 июля – от боли я совершенно потерял  счёт времени. 

Не добившись, таким образом, от меня ничего вразумительного, из Висенте Лопес меня  отвезли в комиссариат Ланус, под юрисдикцией которого находился район, где был угнан  мой красный «Пежо». Представ перед судом по обвинению в краже автомобиля, я был  направлен в тюрьму «Ольмос», где находился в заключение более месяца. Я мог бы провести  там ещё два года, вплоть до амнистии 1973, но мне повезло – я был осужден буквально за  день до принятия нового антитеррористического законодательства (в  соответствии с которым человека, лишь подозреваемого в связях с террористами могли  упечь на 8 или 10 лет). 

Когда я вышел из тюрьмы, Сабино Наварро ещё продолжал скрываться в горах Кордобы.  Спустя несколько дней была подтверждена его смерть: я был одним из первых, кто увидел  маленькую заметку в «Хронике» - в реке Агуас Неграс, провинция Кордоба, найден труп,  при котором обнаружены автомат и чемоданчик, выехавшие на место эксперты отрубили у трупа обе кисти для проведения идентификации. Я не сомневался, что это был «Чёрный». Я  представлял себе тело моего товарища, лежащее в канаве лицом кверху. Открытые глаза  Сабино блестят в свете восходящего солнца.

В тот же день, когда были приняты жестокие антитеррористические поправки к Уголовному Кодексу, - 14 июля 1971, - было проведено собрание Национального Руководства. Сабино Наварро, обвинённый в нарушении дисциплины, был понижен в классе во временной форме и отослан в Кордобу, дабы  контролировать работу региональной секции, которая фактически прекратила своё  существование после репрессий, последовавших за провалом операции в Ла Калере.  «Чёрный» едва успел познакомиться с провинцией, в которой мы имели несколько  рассеянных периферийных групп («крупнейшей» из которых являлась группа в Рио IV, с  помощью которой «Монтонерос» планировали развить идеологическое наступление на  столь важный стратегический район) и небольшую разобщённую структуру в самой Кордобе. Он сам  этот переезд называл «объявлением смертного приговора», нисколько не сомневаясь, что  вскоре здесь его настигнет полицейская пуля.

За что с человеком, потратившим более года на вооружение организации (именно  благодаря Сабино наша структура, лишившаяся практически всего оружия в результате  репрессий середины 1970, вновь вышла на должный технический уровень борьбы), так  несправедливо обошлось наше руководство? По официальной версии – из-за  индивидуалистического эгоизма, приведшего к аресту товарища (т.е. меня). Но, честно говоря, это не был эгоизм: скорее Сабино имел страстную натуру, был очень  вспыльчивым и несдержанным, что и привело к инциденту в Сан-Мартине. Так же, я  считаю, что в этом деле серьёзную роль сыграла и Мирта Силеки – красивые женщины действительно  были слабостью Сабино. Я думаю, что именно этот факт – факт интимных отношений с  женщиной, не являвшейся его женой, - стал решающим для такого христианского  идеалиста как Марио Фирменич, который, собственно и вынес вердикт, понижающий в  классе Сабино. Факт остаётся фактом – «Чёрный» был изгнан в Кордобу не из-за  «индивидуализма», а за аморальное поведение, в соответствии с видением Фирменича.  Глупость.  На самом деле, в индивидуалистичном эгоизме можно было обвинить скорее меня самого:  ведь это я, передвигаясь по городу на украденной машине, не соблюдал даже  элементарных мер безопасности, за что и поплатился сполна. Но, опять же, благодаря  какой-то глупости, я стал первым заместителем и потенциальным членом Национального  Руководства, а Сабино был объявлен эгоистом-индивидуалистом. 

Другим печальным известием, о котором я узнал по выходу из тюрьмы, стала новость о  самоубийстве нашего товарищи Тито Вейцмана. Исключённый из разряда «комбатантов»  (у него были больные ноги), Тито крайне расстраивался из-за того факта, что не мог  помогать нам в оперативных акциях. Но ещё больше его печалило то, что, вследствие  своей фатальной политической безграмотности, он не был способен вести  и успешной политической работы. То есть, был полностью бесполезен для  движения, как ему казалось. Столь грустную ситуацию усугубляла ещё и безответная  любовь к одной девушке, поэтому, в одну из ночей, он наглотался снотворного и больше  никогда не проснулся.  Смерти Сабино и Тито – моего политического наставника и моего наставника в медицине,  - а так же постижение безрадостного опыта (убийство человека лицом к лицу в ходе нападения на президентскую резиденцию и пытки во  время ареста) погрузили меня в серьёзную депрессию, из которой я вышел лишь спустя  много времени благодаря стараниям своих товарищей. Именно с этого момента я  заразился параноидальной манией тотальной осторожности – моя жизнь реально утратила  ту лёгкость, имевшуюся ранее, превратившись в своего рода, ежедневное бегство от  мнимых и реальных опасностей.

José Amorín. «Montoneros. Una Buena historia»